Последнее обновление: 29.10.2014 в 13:52
Красная Застава
Информационный ресурс научно-коммунистической культуры
Поиск

Объявления

Куликово поле. Фильм о настоящей науке

Дорогие друзья! Мы принимаем участие в создании документального фильма об археологических раскопках и исследованиях на Куликовом поле. Это будет фильм об истории, настоящей науке и славных людях которые ее творят. Мы будем очень признательны, если вы сможете сделать свой вклад в этот проект. А с нас приятные сувениры и не только) Это уникальная возможность внести свой вклад в [...]

Read More

Наши www-проекты

  • 37-я звездная
  • Археология Средней Азии
  • Красное ТВ
8 Август 2012

«Новые люди» 1860-х и 1920-х годов

«Новые люди» 1860-х и 1920-х годов: преемственность субкультур

Русский нигилизм 1860-х годов – предмет постоянного внимания исследователей и острых дискуссий. На первый взгляд, это явление можно считать количественно незначительным и маргинальным, но его возникновение оказалось во многом поворотным фактом российской истории. Уникальность феномена нигилизма заключается в том, что он породил социальную общность, для которой был характерен совершенно особый тип личности, образ жизни и бытового поведения, новые формы и принципы отношений между людьми.

[…] Из всех направлений русской общественной мысли рубежа XIX-XX веков марксисты были единственными, кто брал под защиту не только политические убеждения «шестидесятников», но и их этические и эстетические принципы. Не случайно частое обращение В.И. Ленина к наследию Чернышевского и его высокая оценка романа «Что делать?». Мысль о преемственности между «нигилистами» и большевиками высказывали и идейные противники тех и других. Но дело не ограничивалось только идейной преемственностью. Гораздо более важным является тот факт, что практически все ключевые элементы нигилизма 1860-х годов были воспроизведены в советской культуре первого послереволюционного десятилетия.

Сама по себе эта культура (точнее, господствовавшие в ней тенденции) была выделена в качестве отдельного объекта исследования известным культурологом В.Паперным под условным названием «культуры один», в противовес «культуре два», характерной для 1930-1950-х годов. Для «культуры один» основными ценностями являются равенство, целесообразность, движение; для «культуры два» – иерархия, художественность, стабильность. Чередование двух этих форм культуры, по мнению Паперного, характерно для всей истории России, не только для советского периода[i]. В труде Паперного можно встретить множество примеров архаичной «культуры два», приводимых автором из истории дореволюционной России, однако остаётся открытым вопрос, имелись ли в ней проявления революционной «культуры один». Этот вопрос важен ещё и потому, что нередко культура 1920-х годов рассматривается как результат отвлечённого лабораторного эксперимента, как нечто искусственное и чуждое российской истории.В действительности, никакая культура не может возникнуть «с чистого листа», на пустом месте, и у «культуры один» были свои предшественники, важнейшей из которых следует считать радикальную молодёжную субкультуру 1860-х годов, получившую название «нигилизма». Понятие «нигилизм» нередко употребляется и в отношении первого послеоктябрьского десятилетия. Желание отмежеваться от «проклятого прошлого» естественным образом возникает во время переломных эпох, когда коренным образом меняется уклад жизни. Отмена крепостного права и последующие реформы по своей объективной роли для России сравнимы с Великой Французской революцией[ii], как впрочем, и с любой буржуазной революцией Нового времени. Однако субъективное значение реформ 1860-х годов оказалось значительно меньше, поскольку это была «революция сверху» со своей неизбежной ограниченностью и непоследовательностью. С наследием средневековья в виде самодержавия, помещичьего землевладения, сословной структуры окончательно покончила только революция 1917 года, и неудивительно, что как раз её и воспринимали современники по аналогии с Великой Французской[iii]. Преобразования были неизмеримо более масштабными и глубокими, чем в 1860-х, поэтому послереволюционная «левая культура» была гораздо шире по охвату, в неё было вовлечено намного больше людей. И самое главное – она развивалась после победившей революции и пользовалась поддержкой нового государства, тогда как аналогичная ей «левая культура» 1860-х годов существовала в условиях жёсткого давления, вытеснялась властью в подполье и изоляцию.Тем не менее, в обоих случаях ведущим носителем идей революционного переустройства культуры выступала одна и та же социальная среда, которую можно широко определить как «молодые разночинцы». Именно разночинцы были катализатором нигилистического движения 1860-х годов. Историки расходятся во мнениях о том, преобладали ли они численно, но бесспорным является то, что они давали следовавшим за ним дворянским детям модель поведения и образа жизни, а многие основополагающие идеи «новых людей – всесилие науки и разума, самопостроение личности и т.д. – были сформулированы в результате обобщения разночинцами своего социального опыта. Невзирая на споры о социальном составе левой культуры 1860-х годов, правомерно определить её как разночинскую по своей идейной направленности, если понимать разночинство как состояние маргинальности, непричастности к любой формальной структуре. Это состояние, нередко называемое ещё «отщепенством», рассматривалось представителями данной культуры как идеальное. При этом «отщепенцы», которые по своей воле «поклялись жить свободно» и «отрешились от общества», сравнивались с наёмными работниками, которые тоже не имеют ничего общего с культурой и образом мысли господствующего класса[iv] (необходимо уточнить, что под «обществом» в лексике середины XIX века понималась, прежде всего, образованная элита). Широкую известность приобрело выражение Д.И. Писарева «мыслящий пролетариат». Отождествление понятий «отщепенцы», «четвёртое сословие» и «пролетариат» встречалось и в официальных отчётах Третьего Отделения. Граф Шувалов в 1869 году, докладывая императору о намерениях «нигилистов», отмечал, что они «считают преступлением разделение общества на классы», стремятся к упразднению всех сословных, классовых и национальных границ, к «слитию всех народов… в одну общую массу, в человечество»[v]. Подобными устремлениями пронизана и революционная культура 1920-х годов. «Уравнительность» или «горизонтальность» разными исследователями называется в качестве основополагающей её характеристики[vi]. Достаточно вспомнить лозунг «Мы не рабы, не бары мы» из первого советского «Букваря для взрослых» или строки Маяковского «…чтобы в мире без Россий, без Латвий / жить единым человечьим общежитьем»[vii].

Распространённое в 1920-х годах выражение «пролетарская культура» понималось не буквально, как реально существовавшая на тот момент культура рабочего класса, а как культура нового, создаваемого общества, в котором пролетариат занимает господствующее положение.  Причём само это общество мыслилось лишь как пролог к коммунистическому, в котором будут полностью ликвидированы классовые различия, а значит, и сама категория пролетариата. Один из ведущих идеологов того времени А.В. Луначарский требовал, чтобы «просвещение… стало не клас­совым, не партийным, а человеческим и потому именно коммуни­стическим»[viii].

В социальном отношении «новая культура», включая даже такую организацию, как Пролеткульт, была весьма неоднородна[ix]. Так же, как и в 1860-е годы, ведущая роль принадлежала именно маргиналам. Внимательный наблюдатель и критик революции Г.П. Федотов писал о «новых разночинцах», к которым относил и «верхний слой пролетариата, отрывающийся от станка», и «честолюбивую молодёжь» из деревни: «Это они – люди Октября, строители нового быта, идеологи пролеткультуры»[x]. Сами они говорили о том же: «Мы – разночинцы… Революция открыла для нас неограниченные возможности». Маргинальное положение «новых разночинцев» позволяло им почувствовать себя «освобожденными от всех тягот и предрассудков старого мира, от обязательств семейных, религиозных, даже моральных»[xi]. Поэтическое выражение этих чувств можно найти в стихах В.Хлебникова: ««Мы ведь в свободной стране свободные люди, / Сами законы творим, законов бояться не надо / И лепим глину поступков»[xii]. Подобное самоощущение было и у «нигилистов» 1860-х годов.

Следует указать ещё на один факт: обе рассматриваемые эпохи сопровождались возрастанием социальной мобильности и расширением доступа к образованию для выходцев из низших классов. Разнородная в социальном отношении среда учащейся молодёжи, которая сама по себе является типичным примером маргинальной группы, легко усваивала идеи отказа от всех отцовских традиций и включалась в процесс формирования новой, принципиально бессословной и бесклассовой, культуры.

Возрастной состав данных субкультур также вполне объясним. Молодёжь, реагируя на социальные перемены, приобщалась к общественной активности намного быстрее, чем раньше, и с большим энтузиазмом усваивала и провозглашала новые «нигилистические» ценности. Отсюда и характерное для обеих субкультур воспевание молодости[xiii]. Анализируя их «словарь», можно заметить, что центральным для них было противопоставление «молодость – старость» и аналогичное ему «новый мир – старый мир». Так, «шестидесятники» девятнадцатого века называли себя «новыми людьми» и видели свою задачу в том, чтобы «совлечь с себя ветхого человека», а их наследники века двадцатого боролись за «новый быт» и призывали: «из сердца старое вытри»[xiv].

За этим противопоставлением крылся конфликт не только поколенческий, но и социальный. «Классовый подход», термин, столь характерный для послереволюционных лет, впервые отчётливо проявился уже в мышлении «новых людей» 1860-х годов. Девушки-нигилистки одевали простое чёрное платье и стригли волосы, чтобы не походить на «кисейных барышень», а молодые люди, напротив, отпускали длинные волосы и бороды, чтобы не походить на «чиновалов» и «чинодралов», и даже пьянство считалось гнусным не только само по себе, но и тем, что оно «напоминает пошлый разгул помещиков»[xv]. Самые разные явления отрицались в силу того, что ассоциировались с культурой, менталитетом, образом жизни враждебного класса. Строки Маяковского: «Долой ваше искусство! Долой вашу любовь! Долой ваш строй! Долой вашу религию!» могут служить отличной иллюстрацией к настроениям молодых радикалов и 1860-х, и 1920-х годов. Все их «долой» были обусловлены тем, что искусство, мораль, религия, этикет служили «старому миру», «миру отцов», отягчённому многочисленными грехами. Раз вся система социальных отношений безнравственна и не имеет морального права на существование, значит, нужно отвергнуть всё, что хоть как-то связано с ней.

Различие было в субъекте, на который направлялось отрицание. Если для «шестидесятников» это было в первую очередь дворянство (хотя нравы других сословий также подвергались осуждению), то в 1920-е, после социалистической революции, огонь критики был направлен, главным образом, на буржуазию, часто именуемую «мещанством»[xvi]. И в том, и в другом случае подвергались осуждению ценности частной жизни, сосредоточенность на материальном комфорте и потреблении. По контрасту с этими чертами жизни господствующих классов строители новой культуры формулировали свой собственный идеал, который включал «честную бедность», культ труда, бытовой аскетизм. На примере отношения к моде особенно наглядно видна схожесть двух вариантов «новой культуры». Одежда должна быть «простая, удобная, легко выполнимая, не дорогая», «должна защищать человека от холода, пыли, грязи и т. п.»[xvii] – под этими строками из журнала «Работница» 1924 года вполне могли подписаться и «нигилистки» 1860-х годов. Общим принципом, регламентировавшим быт, считалось «разумное ограничение потребностей»: «человек должен иметь только то, без чего он не может обойтись»[xviii]. Однако такое переустройство собственной жизни диктовалось не только аргументами целесообразности. Роскошь была признаком «чужого», и уже в силу этого она объявлялась безнравственной или бесполезной. Немаловажным мотивом было желание почувствовать свою принадлежность к сообществу «новых», «передовых» людей. Самоограничение не приносило дискомфорта именно потому, что компенсировалось повышенным чувством собственной значимости.

Как видно, оба варианта «культуры один» отличались ярко выраженной «тенденциозностью», были склонны трактовать все явления жизни в социальных или идеологических терминах. Вопросы переустройства общества стояли для них на первом месте, и именно поэтому главным критерием оценки всех явлений стала «общественная польза», совпадавшая с целями данного переустройства. Ярче всего это проявилось в отношении к искусству. «Шестидесятники» были убеждены в том, что искусство имеет ценность не само по себе, а лишь как инструмент, способствующий социальному прогрессу. Как объяснял Д.И. Писарев, вопрос о «голодных и раздетых людях» – главный для «каждого честного человека» и всего человечества, на разрешение именно этого вопроса требуется направить все силы и энергию, а значит, тратить время на «чистое искусство», на эстетическое наслаждение им – неоправданное расточительство[xix]. В краткой формулировке Маяковского –  «тот писатель, кто полезен», а если не полезен, значит он «из канареек»[xx] (канарейка – узаконенный символ мещанства). Само понятие красоты отождествлялось с целесообразностью, как это уже было отмечено на примере отношения к моде.

Коллективная организация жизни и быта – ещё одна черта, связывающая «нигилистов» и радикальную молодёжь 1920-х. Роман Чернышевского «Что делать?» сразу же после своего опубликования породил множество попыток воплотить на практике описанный автором опыт коммунистического общежития. В 1920-х годах роман словно пережил второе рождение. Им вдохновлялись авторы научно-фантастических произведений, проектировщики городов, архитекторы, студенческая и рабочая молодёжь, организовывавшая свои коммуны. Они возникали стихийно, по инициативе самих студентов и рабочих, жили по собственным уставам, без какого-либо руководства сверху. «Коммунализм» 1920-х годов опирался на артельные традиции русских крестьян и рабочих, которая воспроизводилась, как и в 1860-е, не только по идейным, но и по экономическим соображением – от недостатка жилья и большей эффективности «жизни вскладчину»[xxi]. Характерной приметой времени стали также дома-коммуны. Как и другие сооружения нового типа – рабочие клубы, фабрики-кухни и пр. – они строились преимущественно в стиле конструктивизма и заставляли вспомнить живописуемый Чернышевским «хрустальный дворец».

При домах-коммунах на общественных началах открывались столовые, прачечные, детские сады, читальни. Преследовалось одновременно две цели: максимально обобществить быт и освободить женщину от тяжести ведения домашнего хозяйства. Отношение к «женскому вопросу» – ещё одна сфера, где наблюдается прямая преемственность между двумя субкультурами. Коллективное существование, как отмечает В.Паперный, построено на принципах равенства членов этого коллектива, поэтому архитекторы-конструктивисты крайне негативно относились к тому коллективу, где роли распределены неравным образом, то есть к семье[xxii]. Женщина наравне с мужчиной рассматривалась как работница и как равноправная участница общественной жизни. Среди радикальной молодёжи пропагандировалось отношение к женщине как к человеку, товарищу, а не как к «объекту любви» или «домохозяйке». Характерным для такого восприятия является плакат художника Г.М. Шегаля «Долой кухонное рабство! Даёшь новый быт!» (1931). На чёрном фоне затхлой комнаты, в углу которой свили гнездо пауки, спиной к зрителю изображена женщина «старого мира», погрязшая в стирке и уборке. Ей противопоставлена «новая женщина», распахивающая окно в заманчивый мир «нового быта» с его символами – общественной столовой, яслями, фабрикой-кухней, клубом, зелёными насаждениями и спортивными играми. Этот плакат можно рассматривать и как своеобразную иллюстрацию того, как Царица Равноправность из четвёртого сна Веры Павловны раскрывает перед своей слушательницей перспективу будущего гармонического развития человечества[xxiii].

Отмеченные многочисленные параллели между проектами «левой культуры» 1860-х и 1920-х годов позволяют сделать вывод, что совпадения носят не случайный характер, а свидетельствуют о глубокой преемственности или о возрождении одного и того же явления в новых условиях и на более широкой основе. Уникальность данного типа субкультур заключается в том, что они не являются ни политическими, ни возрастными, ни профессиональными, ни субкультурами образа жизни, но сочетают в себе черты всех перечисленных типов. В обоих случаях на основе стихийного социального опыта, закреплённого идеологами, удалось создать такую систему взглядов, которая стала для её носителей руководством к действию, ориентиром к воплощению самых смелых и утопических идей на практике. На примере таких ключевых фигур, как, например, Чернышевский и Маяковский, особенно ярко проявляется неразделимость общественного и личного, социальной активности и личностного самоопределения. Преобразование мира сливается с преобразованием себя, и наоборот.

Однако эта уникальность, очевидно, не была осознана самими носителями субкультуры. Нигилисты 1860-х годов, на фоне усиливавшегося давления со стороны власти, разделились на две группы. Одни расстались с «юношеским радикализмом» и сосредоточились на профессиональной карьере, воспринимая «честный труд» как воплощение своих прежних идеалов. Другие в качестве такого воплощения выбрали политическую борьбу, по сравнению с которой культурное строительство стало восприниматься менее значимым.

Что же касается активистов «новой культуры» 1920-х, то, несмотря на первоначальную поддержку со стороны государства, их ждала похожая судьба. Уже в начале 1930-х годов высшим руководством партии большевиков осуждаются «полуфантастические, а потому чрезвычайно вредные попытки отдельных товарищей “одним прыжком” перескочить через те преграды на пути к социалистическому переустройству быта, которые коренятся, с одной стороны, в экономической и культурной отсталости страны, а с другой – в необходимости в данный момент сосредоточить максимум ресурсов на быстрейшей индустриализации страны, которая только и создаёт действительные материальные предпосылки для коренной переделки быта»[xxiv]. Аргументы авторов этого постановления были вполне обоснованными. Да и сами участники, считавшие, что уже шагнули в «мир всеобщего счастья», впоследствии осознали, что «излишне идеализировали революцию»[xxv]. Как и в 1860-х годах, объективных предпосылок для широкого распространения новой культуры было недостаточно. Но немаловажную роль сыграло и то, что сами носители этой культуры по-прежнему рассматривали свою деятельность лишь как сопутствующую решению социально-экономических и политических задач «строительства социализма», а не как самостоятельный фактор этого строительства. В результате, в 1930-е кто-то из них ассимилировался к новой реальности, кто-то подвергся преследованиям. Однако неправильно было бы на основании этого делать вывод о неизбежности и фатальности поражения. Феномен «новых людей» 1860-х и 1920-х годов оказал заметное и многообразное влияние на советскую культуру, которое нуждается в отдельном исследовании.



ПРИМЕЧАНИЯ

[i] Паперный В. Культура Два. М., 1996. – С. 19-20.

[ii] Lampert E. Sons against Fathers. Studies in Russian Radicalism and Revolution. London, 1965. – P.55.

[iii] Катаев В.П. Алмазный мой венец. М., 1990. – С.200.

[iv] Соколов Н.В. Отщепенцы // Шестидесятники. М., 1984. – С.167, 273, 374.

[v] Россия под надзором. Отчёты III Отделения 1827-1869. Сборник документов. М., 2006. – С.685-686.

[vi] Паперный В. Указ. соч. – С.95, 116;  Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. NY, 1989. – P.126.

[vii] Маяковский В.В. Стихотворения. Поэмы. Л., 1971. – С.105.

[viii] Луначарский А.В. О коммунистическом воспитании. Киев, 1977. – С.41.

[ix] Левченко М.А. Индустриальная свирель. Поэзия Пролеткульта в 1917-1921 гг. СПб., 2007. – С. 14.

[x] Федотов Г.П. Судьба и грехи России. В 2 т. Т.1. СПб., 1991. – С.160.

[xi] Катаев В.П. Указ. соч. – С.99.

[xii] Хлебников В. Избранное. М., 1988. – С.54.

[xiii] Паперный В. Указ. соч. С.95;  Confino M. Révolte juvénile et contre-culture. Les nihilistes russes des «années 60» // Cahiers du monde russe et soviétique. Paris, 1990. Vol. 31(4). – P.524.

[xiv] Маяковский В.В. Указ. соч. – С.80.

[xv] Водовозова Е.Н. На заре жизни. В 2 т. Т.2. М., 1987. – С.  36, 45.

[xvi] Гурова О.В. От бытового аскетизма к культу вещей: идеология потребления в советском обществе // Люди и вещи в советской и постсоветской культуре. Новосибирск, 2005. – С.11.

[xvii] Об одежде и модах // Работница. 1924. № 3. – С. 30–31.

[xviii] Водовозова Е.Н. Указ. соч. – С.30.

[xix] Писарев Д.И. Реалисты // Писарев Д.И. Избранные произведения. Л., 1968. – С.329-330.

[xx] Маяковский В.В. Указ. соч. – С.196.

[xxi] Гнатовская Д.Ю., Зезина М.Р. Бытовые коммуны рабочей и студенческой молодёжи во второй половине 20-х – начале 30-х годов // Вестник Московского университета. Сер.8. История. 1998. №1. – С.45; Stites R. Op.cit. – P.27, 207.

[xxii] Паперный В. Указ. соч. – С.147.

[xxiii] Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. М., 1985. – С.318-320.

[xxiv]  Постановление ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта» // Революция и культура. 1930. №9-10. – С.8.

[xxv]  Катаев В.П. Указ. соч. – С. 99.

[i] Паперный В. Культура Два. М., 1996. – С. 19-20.

[ii] Lampert E. Sons against Fathers. Studies in Russian Radicalism and Revolution. London, 1965. – P.55.

[iii] Катаев В.П. Алмазный мой венец. М., 1990. – С.200.

[iv] Соколов Н.В. Отщепенцы // Шестидесятники. М., 1984. – С.167, 273, 374.

[v] Россия под надзором. Отчёты III Отделения 1827-1869. Сборник документов. М., 2006. – С.685-686.

[vi] Паперный В. Указ. соч. – С.95, 116;  Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. NY, 1989. – P.126.

[vii] Маяковский В.В. Стихотворения. Поэмы. Л., 1971. – С.105.

[viii] Луначарский А.В. О коммунистическом воспитании. Киев, 1977. – С.41.

[ix] Левченко М.А. Индустриальная свирель. Поэзия Пролеткульта в 1917-1921 гг. СПб., 2007. – С. 14.

[x] Федотов Г.П. Судьба и грехи России. В 2 т. Т.1. СПб., 1991. – С.160.

[xi] Катаев В.П. Указ. соч. – С.99.

[xii] Хлебников В. Избранное. М., 1988. – С.54.

[xiii] Паперный В. Указ. соч. С.95;  Confino M. Révolte juvénile et contre-culture. Les nihilistes russes des «années 60» // Cahiers du monde russe et soviétique. Paris, 1990. Vol. 31(4). – P.524.

[xiv] Маяковский В.В. Указ. соч. – С.80.

[xv] Водовозова Е.Н. На заре жизни. В 2 т. Т.2. М., 1987. – С.  36, 45.

[xvi] Гурова О.В. От бытового аскетизма к культу вещей: идеология потребления в советском обществе // Люди и вещи в советской и постсоветской культуре. Новосибирск, 2005. – С.11.

[xvii] Об одежде и модах // Работница. 1924. № 3. – С. 30–31.

[xviii] Водовозова Е.Н. Указ. соч. – С.30.

[xix] Писарев Д.И. Реалисты // Писарев Д.И. Избранные произведения. Л., 1968. – С.329-330.

[xx] Маяковский В.В. Указ. соч. – С.196.

[xxi] Гнатовская Д.Ю., Зезина М.Р. Бытовые коммуны рабочей и студенческой молодёжи во второй половине 20-х – начале 30-х годов // Вестник Московского университета. Сер.8. История. 1998. №1. – С.45; Stites R. Op.cit. – P.27, 207.

[xxii] Паперный В. Указ. соч. – С.147.

[xxiii] Чернышевский Н.Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. М., 1985. – С.318-320.

[xxiv]  Постановление ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта» // Революция и культура. 1930. №9-10. – С.8.

[xxv]  Катаев В.П. Указ. соч. – С. 99.

Ицкович М.А. «Новые люди» 1860-х и 1920-х годов: преемственность субкультур // Российское общество в современных цивилизационных процессах. Материалы Всероссийской научной конференции «Четвёртые чтения по истории российской социологии». СПб., 2010. С.391-399. Публикуется в сокращении.




К записи "«Новые люди» 1860-х и 1920-х годов" оставлено 2 коммент.

Очень интересно было прочесть — ничто не ново под Луной. :)

«и даже пьянство считалось гнусным не только само по себе, но и тем, что оно «напоминает пошлый разгул помещиков»…»

Сейчас бы не помешало такое же отношение к пьянству.

[…] бороться с ними. Ведь и НКК появилась закономерно, как «новые люди» времён Чернышевского. Идея витает в воздухе, возникая […]

Информационный ресурс научно-коммунистической культуры
Перед вами сайт нарождающейся научно-коммунистической культуры (НКК).

В наше время все чаще звучат нотки неверия, когда речь заходит о построении коммунизма, но, если вам знакомо чувство острой несправедливости, творящейся вокруг, чувство, что все люди рождены для счастья и есть смысл бороться за него, если мир без горя и несправедливости — это и ваша мечта, значит — материалы этого сайта и для вас тоже.

Кто хочет работать — ищет средства, кто не хочет — причины. — С.П. Королев, парафраз мысли, приписываемой Сократу

Twitter

Наш микроблог на Twitter